Страницы истории

Жена Иосифа Де-Рибаса.
Начну с жены основателя Одессы Иосифа Де-Рибаса. Она, хотя и не была ни разу в Одессе, не могла не интересоваться городом, основанным ее мужем. Еще когда адмирал Де-Рибас в 1789 году взял приступом крепость Хаджибей, она, узнав об этом, писала ему из Петербурга по-французски: «Я узнала с бесконечной радостью, мой дорогой друг, что вы имели счастье взять город: это произвело здесь большое впечатление. Государыня говорила мне о вас и вашей победе, милостиво выражая свое удовольствие. Принц Нассауский поздравил меня с одержанной вами победой и поручил мне передать вам его привет».

В то время, когда Де-Рибас в рядах Потемкинской армии переживал все трудности военного похода на берегах Черного моря и содействовал завоеванию обширной территории, ставшей впоследствии новою Россией, жена его оставалась в Петербурге при дворе императрицы Екатерины в качестве ближайшей камер-фрейлины.

Известный историк Гельбиг в своей книге «Русские избранники», рассказывая, довольно, впрочем, неточно, биографию адмирала Де-Рибаса, присовокупляет: «Он был женат на достойнейшей женщине. Она называлась Масіешоізеііе Васіу и была камер-фрейлиной императрицы. Уверяли, будто она дочь Бецкого. Несомненно, что никто не знал ее происхождения. Она была умнейшею, образованнейшею и прекраснейшею женщиной всего двора. От ее брака с Де-Рибасом произошли две любезнейшие дочери, которые своими принципами и своим образованием могли бы составить счастье своих мужей».

Вот передо мною ее портрет: молодая, не особенно красивая, но миловидная, с грациозной улыбкой женщина, в черном кружевном наряде. Чудные грезовские руки, сложенные накрест. Слегка напудренная прическа с крупным бриллиантом в волосах. Она здесь, на портрете, полна жизни. Но и в действительности она была удивительно живою, бойкою и всех заражающею своей веселостью и остроумием. Одни называли ее Масіетоізеііе Васіу, а другие, менее довольные ее бойкостью, черт-бабою.

Происхождения ее, как говорит Гельбиг, никто не знал. Но близость ее к знаменитому И. И. Бецкому, в доме которого она жила до и после замужества, и особенно милостивое отношение к ней императрицы Екатерины, которая принимала у нее детей, как обыкновенная повивальная бабка, и была крестной матерью ее обеих дочерей, дали повод ко многим более или менее основательным предположениям.

Говорили, что она была дочерью многодетного художника Академии Соколова и что Бецкий взял ее к себе в воспитанницы из сострадания к бедности отца. Но Настасья Ивановна родилась в 1741 году и уже в раннем возрасте была увезена Бецким за границу, а Академия художеств была основана графом Шуваловым в 1758 году.

В Париже Настасья Ивановна была в услужении у княгини Голицыной, которая, заинтересовавшись ее драматическим талантом, отдала ее в школу знаменитой трагической актрисы Клерон . Здесь она познакомилась со всеми светилами ума и искусства французского XVIII века.

Когда в дни готовившегося в России переворота Екатерина нуждалась в близких и преданных людях,

Бецкий выписал из Франции Настасью Ивановну, которую императрица и возвела в 1762 году, т. е. в год своего воцарения, в звание своей камер-фрейлины.

Юркая, болтливая, кокетливая, воспитанная в среде французских куртизанов, ухаживавших за М-е11е Сіаігоп, Настасья Ивановна, принимая ждавших аудиенции у императрицы сановников, дипломатов и вообще приближенных лиц, проявляла по отношению к ним особую любезность и предупредительность. Попутно она выведывала все тайны просителей, благодаря чему могла, смотря по обстоятельствам, и вредить, и помогать им. Многие дипломаты соперничающих государств пользовались влиянием Масіе-тоізеііе Восіу, чтобы обеспечить успех своих домоганий. Она ссорила одних своими сплетнями и мирила других своим остроумием. Одни ее благословляли, другие называли чертом. Это был тип субретки, но субретки придворной, избалованной близостью к Екатерине.

Адмирал Де-Рибас женился на ней в Петербурге в 1774 году, т. е. в первый же год своего поступления на действительную русскую службу в чине капитана и в должности военного инструктора в шляхетном корпусе. До того времени он служил в русских войсках и во флоте волонтером с 1769 года. Настасья Ивановна была старше своего мужа на десять лет.

Дом Ивана Ивановича Бецкого на Царицыном лугу, перешедший впоследствии к принцу Ольденбургскому, был, несмотря на преклонный возраст его хозяина и благодаря живому нраву Настасьи Ивановны, широко открыт для блестящего петербургского большого света. Здесь сталкивались придворные и дипломаты, и здесь завязывались и развязывались самые сложные интриги. Сюда часто приходила государыня и настолько почтительно относилась к Бецкому, что целовала его руку. Молодой испанец Де-Рибас привлек к себе сердце молодой хозяйки дома и вскоре стал ее мужем.

По своим обязанностям Де-Рибас жил в корпусе, но жена посещала его здесь, принимая участие в его работах. Когда будущий основатель Одессы задумал грандиозный план сооружения моста через Неву в один пролет и начал строить для этого на свои средства огромную, на несколько саженей, модель, то Настасья Ивановна поспешила сообщить об этом императрице, которая удостоила посещением Де-Рибаса в его мастерской и, заинтересовавшись его работой, предложила Академии наук рассмотреть приготовленный проект. Академия нашла проект прекрасно разработанным, но на практике невыполнимым. Де-Рибас построил новую модель, но о ее судьбе сведений не сохранилось.

Де-Рибасу было поручено в корпусе воспитание молодого графа Бобринского, сына графа Григория Орлова, привезенного в Россию из-за границы в пятнадцатилетнем возрасте в 1777 году. Бобринский со своим воспитателем часто посещал дом Бецкого и встречался здесь с Настасьей Ивановной, которую, так же, как и самого Де-Рибаса, глубоко возненавидел. Ненависть эта объясняется тем, что, по соображениям государственным, Бобринскому нельзя было открыть его высокого происхождения, его не допускали к свободным встречам с товарищами, он был все время под надзором воспитателей.

От брака Де-Рибаса с Настасьей Ивановной родились две дочери, обе крестницы императрицы, названные в ее честь Софией и Екатериною. Кроме лестного отзыва Гельбига об этих девушках, приведенного мной выше, есть еще один отличный отзыв о них Суворова в переписке его с Де-Рибасом. Сам Суворов был нежным отцом и задушевно переписывался во время своих боевых походов со своею дочерью, воспитывавшейся в Смольном монастыре.

Дочери Де-Рибаса вышли замуж: София — за блестящего кирасира Ивана Саввича Горголи, обер-полицмейстера при Александре I, прославившегося, между прочим, тем, что он увез из Парижа в Россию знаменитую трагическую артистку М-е11е Оеог§е; Екатерина — за князя Михаила Михайловича Долгорукого, известного в свое время великосветского сановника, из семьи которого произошла княгиня Долгорукая, имевшая связь с судьбою государя Александра II.

После оставления службы в шляхетном корпусе в 1782 году Де-Рибас (отправился в долгое путешествие за границу и, воспользовавшись прежними связями Настасьи Ивановны в художественно-литературном мире Парижа, побывал у энциклопедистов, познакомился с Гриммом и Дидро и приобрел у французских художников много ценных произведений для Екатерининского Эрмитажа. Сама Настасья Ивановна продолжала отношения со своими французскими друзьями и переписывалась с ними. Есть основание предположить, что первая мысль о приглашении Дидро в Россию принадлежала ей. Ее переписка с Лавалем, хранителем Венской императорской библиотеки, была издана отдельной книгой.

Жена Де-Рибаса оставалась при дворе Екатерины до самой ее кончины в 17% году и затем переселилась в дом. подаренный ее мужу Бецким, скончавшимся за год до того, т. е. в 1795 году.

Бецкий особо благоволил к супругам Де-Рибас, что видно из его духовного завещания. По пункту 6-му он завещал г-же Настасье Де-Рибас «за непременность редкого ко мне дружества» 120 ООО руб.,

из которых 80 ООО золотом и 40 ООО ассигнациями, и двум ее дочерям, крестницам государыни, два дома; а по пункту 1-му оставил Иосифу Де-Рибасу свой третий в Петербурге дом «в знак благодарности моей за дружбу ко мне, усердие и за все оказанные мне услуги».

Завещание это было составлено Бецким лишь в 1794 году, т. е. 20 лет спустя после женитьбы Де-Рибаса, что опровергает сделанное предположение, что эта женитьба имела корыстную цель. Любопытно еще, что Де-Рибас как раз был занят в 1794 году трудами по основанию и строительству Одессы и так тогда материально нуждался, что продал подаренное ему государыней кольцо за 16 ООО руб.

Основатель Одессы мало жил семейной жизнью. Он был постоянно в походах и в разъездах. Только лишь по оставлении им Одессы в 1797 году он переехал навсегда в Петербург.

Но здесь его жизнь стала еще более неспокойной. Настасья Ивановна, помнившая о любви Екатерины к своему внуку Александру, не могла не сочувствовать заговору против Павла и поддерживала в этом отношении действия Де-Рибаса, готовившегося вместе с Паниным и другими к государственному перевороту. Получив доступ к личным докладам императору Павлу по делам адмиралтейств-коллегии, он стал настолько близок к нему, что составлял вместе с ним секретные планы укрепления Кронштадтского рейда против нападения англичан и собственноручно делал, по указанию государя, модели подводных заграждений. Павел осыпал милостями Де-Рибаса, это смутило заговорщиков, и они его отравили. Второго декабря 1800 года Де-Рибас был привезен домой, к ужасу жены и детей, мертвым в своей карете, со всеми признаками отравления.

Настасья Ивановна похоронила своего мужа на Смоленском кладбище в Петербурге. Она пережила его на 28 лет. В старости она, говорят, была очаровательной женщиной, сохранившей всю живость и жизнерадостность людей XVIII века. Один из ее верных поклонников посвятил ей в «Вестнике Европы» 1828 года восторженный некрологический панегирик.

II

Жена дюка де Ришелье

Она тоже ни разу не была в Одессе. Но герцог с нею переписывался и делился своими переживаниями.

В первый же год своего пребывания в Одессе герцог, как известно, занялся разведением на пустырях Водяной балки для себя сада (впоследствии подаренного городу и названного Дюковским). В этом саду были посеяны первые семена, присланные герцогу из Франции его женой.

Насколько тепло относился Ришелье к своей семье, можно судить по следующему письму его к жене из Одессы от 18 августа 1804 года:

«Император прислал мне звезду к ордену св. Владимира. Прекрасный орден, очень высокого значения. Он сопроводил его милым письмом. Я никогда не был особенно чувствительным к ленточкам, но я был весьма тронут знаком благоволения со стороны государя, которого я люблю и которому служу сердцем и душой.

Надо будет, дорогой друг, чтобы вы прислали мне из Куртеля семян цветов и кустарников. Я с наслаждением посею их здесь. Я хотел бы соорудить маленький памятник вашей чудной бабушке в саду, который я здесь создаю, и мы посеяли бы вокруг него цветы и кустарники, которые она так любила…»

Жена Ришелье, урожденная Розалия-Сабина де Рошешуар, была невысокого роста и слегка сгорбленная. Ее выдали замуж за герцога, когда ему было всего 17 лет, а ей 14, по соображениям родовым, ради слияния двух наиболее именитых аристократических родов Франции. Рассказывают, что Ришелье не любил жены и что он «в самый день венчания 4 мая 1782 года уехал от нее в далекое путешссгвие в сопровождении своего воспитателя аббата Лабдана». Но это опровергается свидетельством самой жены Ришелье, которая сообщает, что муж ее уехал лишь в августе, т. е. 4 месяца спустя после свадьбы,

Несомненно одно, что герцогиня Ришелье глубоко любила мужа и отлично понимала его и ценила, Ее жизнь во Франции после отъезда герцога сложилась очень трудно. Ришелье выехал из Парижа с разрешения короля Людовика XVI и поэтому во время Революции не был подвергнут закону об эмигрантах, т. е. его земли и имущество не были конфискованы, но они находились под секвестром, и ими нельзя было пользоваться. Отец же Ришелье вел жизнь крайне расточительную и оставил после смерти несметное количество долгов, которые сын его счет необходимым уплатить полностью.

Герцогиня была всю жизнь занята хлопотами о спасении состояния своего мужа, с одной стороны, и об уплате его долгов — с другой. Личное же имущество, доставшееся ей от Рошешуаров, было конфисковано, и сама она, как верная роялистка, не раз подвергалась опасности быть арестованной и казненной.

Ришелье до своего градоправительства в Одессе жил в России крайне бедно, содержа себя на полковничье жалование. Он говорил, что ему этих денег вполне достаточно, но он горевал, что не может ничего посылать своей семье. Когда тепло благоволивший к нему император Александр подарил ему имение в Курляндии с доходом в 12 тысяч рублей, Ришелье поспешил предоставить этот доход своей жене и теще. Впоследствии, когда при Наполеоне 1 имущество Ришелье было ему возвращено, он, состоя во главе Новороссийского края и не нуждаясь уже в денежной помощи, хотел возвратить Александру I свою аренду. Но сделать это было нельзя, и Ришелье, по оставлении Одессы в 1814 году, предоставил, как известно, эту аренду в пользу лицея, названного в его честь Ришельевским.

Герцогиня Ришелье не долго пережила своего мужа, умершего во Франции от апоплексического удара в 1822 году. Она боготворила память герцога и охотно сообщала историкам все хранившиеся у нее. как реликвии, его письма и документы.

Брат и кузен герцогини, Луи и Люсьен Рошешуары, состояли в Одессе адъютантами Ришелье. Луи Рошешуар заведовал хозяйством герцога и заменял ему отсутствующую супругу.

А. Дерибас

После разгрома Запорожской Сечи екатерининским генералом Текелием в 1775 году украинские казаки потеряли свою вольность. Одни, насильно завербованные в «москали», вошли в состав русских войск. Другим удалось бежать в Турцию и за Дунай. Но нашлись и такие удальцы, которые, порешив, что они не желают идти «ні під турка, ні під бабу» (под власть Екатерины), стали скрываться от всякого начальства в диких тогда степях, окружавших северное побережье Черного моря, на т. н. Очаковской земле. А где было селение, хотя бы басурманское, там эти казаки находили себе приют в его окрестностях, не смешиваясь с туземными жителями и не служа никому.

Одним из таких селений, подвластных Турции, была татарская деревушка около турецкой крепости Хаджибей. Расположена она была у самого моря на месте нашей нынешней Пересыпи и тянулась к подножию небольшой горы (впоследствии названной Жеваховой), разделявшей два лимана (Куяльницкий и Хаджибеевский). Вольнолюбивые казаки устроились здесь на некотором расстоянии от селения на так называемых Усатовых и Нерубайских (по имени первых пришельцев-запорожцев) хуторах. Они не строили здесь себе жилищ, а просто пользовались уже готовыми природными пещерами или выдалбливали себе новые в мягком допотопном камне, изобиловавшем в этой местности. (Эти пещерные обиталища имеются еще теперь на названных хуторах; некоторые из них непременно следовало бы сохранить как историческую достопримечательность.) Близость моря и лиманов давала казакам возможность жить здесь свободною жизнью, без всякой чужой помощи, то занимаясь рыбною ловлею, то разводя огороды, то добывая лиманную соль, которую всегда можно было менять на продукты питания.

Но боевая струнка все еще звучала в сердце обиженных запорожцев, и они поглядывали с вожделением на турецкую крепость, возвышавшуюся над селением Хаджибей, на плоскогорье над обрывом (приблизительно там, где левая сторона нашего нынешнего бульвара). Крепость эта имела вид замка, защищенного бойницами и пушками и окруженного широким земляным валом. В нем был значительный турецкий гарнизон с двухбунчужным пашою Ахметом во главе. И было досадно казакам, что пропала ни за что их прежняя сила и что они не могут попользоваться богатою добычею, лежавшею у подножия крепости в виде больших запасов всякого провианта, пороха и оружия…

Крепость Хаджибей была построена турками еще в 1764 году под названием «Ени-Дуня» (по-турецки «Новый свет») на месте существовавшего здесь с XIV века не то польского, не то литовского замка, именовавшегося то Коджа-бей, то Коцюбей, то Качибей и потом разоренного кочевыми татарскими племенами. Эта крепость была давно известна запорожцам. В удалые времена своей вольности они не раз совершали набеги на турецкую территорию и захватывали именно здесь, в окрестностях Ени-Дуни, сохранившей в народе название «Хаджибея», большие добычи скота, сена, пшеницы, соли и оружия…

Заходили они сюда и с моря, в 1772 году, со своей флотилией, под командою полковника Мандры, по пути от Днепра на Дунай.

В начале 1774 года, в первую русско-турецкую войну (1771—1774 гг.), Хаджибей был взят при помощи запорожцев русскими войсками, но потом, в силу кучук-кайнарджийского мирного договора (1774 г.), был возвращен Турции.

Разгромленные Текелием в 1775 году запорожцы, вошедшие в состав русских черноморских войск, принимали во время второй русско-турецкой войны (1787—1791 гг.) самое видное участие во всех военных действиях и особенно отличились при знаменитой осаде Очакова (1788 г.). После победоносного штурма этой крепости русские войска оставались в довольно долгом бездействии. Большая часть запорожцев вошла в передовой отряд Иосифа Де-Рибаса, который расположился в деревне Тузлы (близ Очакова) и, как он сам выразился, «сгорая нетерпением совершить какой-нибудь подвиг», задумывал здесь со своими приближенными разные воинственные планы.

Иосиф Де-Рибас был хорошо известен запорожцам. Он был другом кошевого атамана Чепеги и в свое время оказал большую услугу старшине казачьего войска Антону Головатому своим личным участием в деле взятия с бою (в 1787 году) укрепленного острова Березани. При помощи запорожцев Де-Рибас осуществил и свой остроумный план о поднятии из моря потопленных турками своих судов (лансонов), которые были вновь оснащены и вооружены и образовали целую флотилию. Гребцами на них были посажены казаки. Флотилия эта, которую завистники называли в насмешку «ореховыми скорлупами», совершила много отважных действий на Дунае, взяла крепости Тульчу и Исакчу и приняла, по свидетельству Суворова, наиболее активное участие во взятии крепости Измаил (в 1790 году).

Между запорожцами, стоявшими в Тузлах, и теми, которые скрывались в пещерах Хаджибея (их было около 400 человек), установились самые близкие отношения. Хаджибейцы. наслышавшись о Де-Рибасе, решились пойти к нему с предложением захвата турецкого замка. Мысль понравилась отважным воинам, но главная трудность дела заключалась в том, что, кроме гарнизона, сидевшего в крепости, она была еще защищена с моря значительным турецким флотом (около 40 судов), имевшим возможность обстреливать все побережье и сделать в случае надобности десант. Де-Рибас, по совещании с Чепегою и Головатым, послал лазутчиков под самые стены крепости и поручил офицерам своего штаба Аркудинскому и Белому сделать рекогносцировку всей местности между Тузлами и Хаджибеем. Невозможность подойти к замку открытым путем была сразу же установлена. Но есаул Кондратий Табанец взялся повести отряд по извилинам побережья, пользуясь балками и оврагами, так, чтобы турки были застигнуты врасплох. Так и произошло. Впереди пошел Табанец, а за ним потянулся отряд Де-Рибаса. В этом отряде было три конных и три пеших полка черноморских казаков с шестью пушками под командою запорожских старшин: полковника Чепеги, Антона Головатого, Белого, Высочина и др. Были с ними также и казаки донские с есаулом Кумшетским. Присоединилась к ним на пути и артиллерия из десяти орудий под командой майора Меркеля. Двинулся отряд в ночь на 13 сентября 1789 года и к следующей ночи на 14-е был уже у самого замка. Бьии быстро приставлены штурмовые лестницы к грозным крепостным стенам. Проснулись турки, но поздно. Не помог и турецкий флот, которого прогнала артиллерия Меркеля. Турки защищались храбро, но казаки к утру 14 сентября их одолели.

Если вы ездили на Хаджибейский лиман, то не могли не заметить в стороне Нерубайских хуторов нестройные ряды домиков, скорее мазанок, выкрашенных в белый с синими ободками цвет. Расположенные на холмистой местности, окаймленные кое-где вербами и акациями, они представляют живописный вид, и от них веет приветливостью. Но наряду с ними есть там и другие жилища. Это скорее пещеры, выдолбленные в мягком камне Нерубайских холмов, но и просто устроенные из пустот каменоломен. Их можно распознать только по дверям и окнам, грубо вделанным в отверстия пещеры, да по дымку, подымающемуся из трубы, торчащей на ее поверхности. В одной из таких пещер, в сороковых годах старой Одессы, жил Данило Ковтун. Ему было лет девяносто, а может быть и больше. На вопрос, когда он родился, он отвечал: «Хиба ж я знаю?» Но он не помнил не только дня своего рождения, но и того, кто были его отец и мать. Он даже говорил иногда со свойственным ему юмором: «Мабуть, их и зовсим не було».

Вы помните, конечно, картину Репина «Запорожцы». Так вот Данило Ковтун был как будто выхвачен живым из этой картины. Он не был похож ни на того, ни на другого из изображенных Репиным отдельных удальцов вольной Запорожской Сечи. Но он был похож на всех их вместе. Посмотришь на Ковтуна и представишь себе сразу всю репинскую картину.

Высокий, крепкий, худой, но жилистый, загорелый дочерна, плешивый, но с длинным чубом, с вечной трубкой в беззубом рту, всегда в одной и той же одежде и летом и зимой: вышитая сорочка, шаровары, высокие, смазанные дегтем чоботы, серая свитка, остроконечная барашковая шапка и несколько раз охватывающий его тело длинный пояс. Казалось, он всегда был таким же неизменным, как сейчас, и верилось, вместе с односельчанами Ковтуна, что он не только не рождался, но никогда и не умрет.

Его девяносто или более лет нисколько не обременили ни его тела, ни его души. Он был подслеповат, но видел зорко. Он был тут на ухо, когда с кем-нибудь разговаривал, но чутко слышал малейший шорох. Обоняние его было особенно острое: на своем поле он легко различал, где какая трава растет, по распространяемому по воздуху ею запаху. Вкус его был тонкий: ему нельзя было угодить борщом, если не положить в него побольше сала. Замечательная была крепость и гибкость его ног: он легко перепрыгивал через всякие канавы, а в веселую минуту он мог так отплясать гопака, с такими вывертами ног, что с ним не мог состязаться никто из молодых.

Как его звали по-семейному, он тоже не помнил, а о том, почему его прозвали Ковтуном, рассказывал любопытную историю: будто Де-Рибас дал ему однащы поручение отнести важное письмо к Потемкину, но прежде хотел испытать его, как он поступит в случае встречи в пути с неприятелем. -Боишься турка? — спросил его Де-Рибас. — Ни,— ответил казак. — А что ж будешь делать, если с ним встретишься? — Буду тикать. — Молодец! А если он тебя поймает? — Живым не дамся. — Молодец! А куда ж денешь записку? — Ковтну ее (проглочу). Де-Рибас рассмеялся, благословил Данила в путь, и с тех пор не иначе называл его, как Ковтуном. Так эта кличка за ним и осталась.

Старик отлично помнил жизнь Запорожской Сечи, и не было конца его рассказам о подвигах вольных казаков. Только он чаще рассказывал о чужих подвигах, нежели о своих; не потому, чтобы он скромничал, и не потому, чтобы его личные деяния не заслуживали похвальбы. А потому, что всю историю Запорожской Сечи и всю ее жизнь он считал как бы своими собственными, будто все, что делали другие, это делал он сам. Он был как бы носителем всего Запорожского казачества в себе одном. Когда Сечь была разгромлена в 1775 году, то уцелевшие запорожцы разделились на тех, кто остался на службе России, и на тех, кто перешел на сторону Турции. Но наш Данило порешил свою судьбу иначе. «Не хочу я,-сказал он,- ни пид турка, ни пид «бабу», разумея под «бабою» Екатерину, и просто бежал из Запорожья, не пристав ни к какому государству. Он продолжал жить вольною жизнью, служа ради пропитания кому где придется. Чаще всего ему приходилось быть лазутчиком, но ему было все равно, помогает ли он своими сведениями России или Турции.

Когда была взята крепость Хаджибей, Данило Ковтун поселился в одной из пещер на окраине деревни и остался в ней навсегда. Строительство и жизнь новоровденной Одессы его нисколько не интересовали. Когда его приглашали идти на работы по постройке города, он говорил: «А навищо мини цей город, як я маю свий баштан?» Более всего любил Ковтун свободу. Самовольно захватив подле своего жилища клочок земли (впоследствии за ним закрепленный), он стал заниматься на нем хозяйством: завел огород с арбузами, дынями, кабаками, посеял гречиху, устроил пчельник и продуктами этого хозяйства жил, не нуждаясь ни в чем и ни в ком. В трудные времена он извлекал из лимана соль и обменивал ее на то, что ему недоставало. Любил он больше всего табак и горилку, но употреблял их умеренно, ровно столько, сколько надо было, чтобы быть всегда веселым.

Никто не помнил, чтобы старик был когда-нибудь в дурном расположении духа. Когда он возвращался с работы на своем огороде домой, то, остановившись перед своим жилищем, вел сам с собой такой разговор: «Пугу, пугу, пугу! — Кто там иде? — Козак з лугу. -Аз якого? — 3 огороду. — Як з огороду, так йди к кругу», после чего только входил в пещеру. Нерубайские мальчишки так хорошо знали эту привычку Ковтуна, что часто бежали впереди него, повторяя хором его казацкое приветствие самому себе.

Они подпевали ему и тогда, когда старик выходил под вечер из своего жилища и, расположившись на завалинке, чтобы починить свою сорочку или вечно драную свитку, вдруг запевал про себя славные староказацкие песни. Любопытно, что у такого здоровенного богатыря был нежно детский голос, как у церковного дисканта. Пел он про Сагайдачного, про Зализняка и всегда в тоне глубокой грусти. В нем было что-то от шевченковского Перебенди, с той разницей, что он никогда не пел ничего веселого.

Было замечательно в Ковтуне и то, что он все свои песни пел как-то по-детски, только про себя, и сам, по-видимому, не совсем понимая их содержания. На вопрос о том, кто был Сагайдачный или Наливайко, он никогда не отвечал словами песни, а своими собственными определениями, вроде: «А, це ж той, що побив турка!» Казалось так, что песни пел не Ковтун, а подлинная запорожская душа, печальная по потере своей свободы. Сам же Ковтун плохо знал историю Украины; он лучше рассказывал о подвигах никому не известных и ни в какую песню не попавших казаков, нежели о легендарных героях Запорожья.

Внутреннее убранство его пещеры было не без комфорта: там была кровать, стол и скамейка, сделанные его собственными руками, и котелок, в котором он сам себе варил пищу. На хорошо утоптанном земляном полу лежали в порядке снасти для ловли рыбы и разные предметы его хозяйства. А на стене висела кривая сабля и длинный ржавый пистолет.

Ковтун пользовался на Нерубайских хуторах общей любовью за свое неизменно доброе отношение не только ко всем людям, но и ко всем животным. У него были в жилище старая собака, старая кошка и старая ворона, с которыми он разговаривал, как с людьми. Они все трое следовали за ним в огород и с ним возвращались домой.

В беседах с односельчанами старик никогда ни о чем не спорил. Он кратко высказывал свою мысль, а если кто не соглашался с ней, то он не возражал: просто замолчит и закурит трубку или сплюнет. Были,

однако, три пункта, при разговоре о которых он приходил в некоторое волнение. Это — когда беседа переходила на тему о женщинах, о власти или о деньгах. Женщина, по мнению Ковтуна, была не человеком, а чем-то вроде домашнего животного. О власти какой бы то ни было он не мог себе составить никакого представления. «А на якой бис мини ця власть, — говори он, — як я сам соби господин?» Когда же ему напоминали, что были ведь у запорожцев и гетманы, и старшины, и атаманы, и всякое начальство, то он возражал: «Так то ж я сам их назначав!» Что касается денег, то они были до того противны ему, что он ни за что не хотел их брать в руки, как бы опасаясь, что запачкает себя ими. Обмениваясь продуктами своего хозяйства на то, что ему недоставало, он никогда не испытывал нужды ни в продаже чего-либо, ни в покупке. Больше всего Ковтун ненавидел торгашей.

К тому же у него всегда были излишки сверх запасов на зиму: овощей, гречки, меду и соли, которые он отдавал своим неимущим односельчанам. Был один день в году в конце лета, когда дед Данило устраивал на поляне около своей пещеры особенно обильное угощение для всех, в память, как он говорил, Запорожской Сечи, когда «всякий чоловик был другому чоловику ридный брат». Какой исторической дате соответствовал этот поминальный день, было известно только ему одному, но угощение было великое.

Было тут вдоволь для всех и водки, и сала. И целые горы арбузов, дынь и семечек, и какие-то лепешки, испеченные в золе, и большой котел, в котором, как у испанских крестьян, варилось вместе все, что попадалось под руку: и овощи, и крупы, и свиная колбаса, и перец, и конопляное масло. Все это наполняло весь воздух таким аппетитным ароматом, что нельзя было выдержать, чтобы не присоединиться к компании Ковтуна. Все поочередно запускали одну и ту же огромную деревянную ложку в котел, обжигая свои губы вкусным кулишом. Поздно гуляли гости. Под звуки бандуры все весело плясали и пели; один Ковтун, хоть и подвыпивший, держался в пении своего обычного грустного тона.

О деде Даниле долго, долго помнили на Нерубайских хуторах. Я слышал о нем от одного окраинного обывателя значительно, конечно, позже сороковых годов. Рассказывали мне и о других безвестных фигурах нашего далекого прошлого; но образ столетнего старца, последнего птенца из славной стаи запорожцев, выделялся среди них особенно сильно и ярко.Мне не могли сообщить, когда умер Ковтун; я не знаю даже, умер ли он…

А. Дерибас

О пребывании Н. В. Гоголя в Одессе написано немало. Бесспорно, наибольший интерес представляют свидетельства современников — дневники, мемуары, письма, документы. Они печатались в разное время в различных изданиях, многие из них никогда не переиздавались. И ныне, спустя полтора века со времени приезда Гоголя в Одессу, хочется еще раз напомнить о наиболее интересных мемуарных и эпистолярных источниках, перечислить основные из них.

Но сначала еще раз перелистаем одесские страницы жизни Н. В. Гоголя.

Впервые великий писатель посетил Одессу весной 1848 г., возвращаясь из-за границы. Приезду в Одессу предшествовало путешествие на Ближний Восток. Гоголь давно собирался совершить паломничество к святым местам, в Иерусалим, и вот наконец он осуществил задуманное. В конце января 1848 г. Николай Васильевич отправляется из Неаполя в Бейрут, где встречается со своим соучеником и товарищем по Нежинской гимназии высших наук Константином Михайловичем Базили, русским консулом в Сирии и Палестине. Некоторое время Гоголь живет у Базили в Бейруте. Известно, что Базили в это время работал над исследованием о Сирии и Палестине и Гоголь читал эту рукопись. Позднее, в 1862 г., книга К. М. Базили «Сирия и Палестина под турецким правительством, в историческом и политическом отношениях» была издана в Одессе.

Вскоре Гоголь и Базили отправились в Иерусалим. На Голгофе толпились паломники со всех концов света. Гоголь рассказывал в письме В. А. Жуковскому: «Уже мне почти не верится, что и я был в Иерусалиме… Я не помню, молился ли я. Мне кажется, я только радовался тому, что поместился на месте, так удобном для моленья и так располагающем молиться…»1

Весной 1848 г. Гоголь возвращался на родину. Позади были 6 лет скитаний по Европе, путешествие на Ближний Восток. 21 апреля 1848 г. он писал матери из Одессы: «Я ступил на русский берег довольно благополучно…»2

Н. В. Гоголь прибыл в Одессу из Константинополя на пароходе «Херсонес» 16 апреля 1848 г. вместе с К. М. Базили. Об этом на следующий день сообщил «Одесский вестник».3 Все пассажиры по заведенному порядку были помещены в карантин, где провели две недели.

Тотчас же по приезде Гоголь дал знать о себе Андрею Андреевичу Трощинскому, своему двоюродному дяде, жившему в Одессе, а также одесскому писателю Александру Скарлатовичу Стурдзе, своему старому знакомому, с которым Гоголь переписывался и которому обещал навестить его, возвращаясь из Иерусалима. А. А. Трощинский несколько раз навестил Гоголя в карантине. А. С. Стурдза прислал к Гоголю своего секретаря Н. В. Неводчикова, который рассказывал ему об Одессе, а затем доставил в карантин по просьбе Гоголя книги и несколько последних номеров журнала «Москвитянин». В 4-м номере журнала Гоголь прочел обращенную к нему статью В. А. Жуковского «О поэте и современном его значении».

В Одесском карантине Гоголя посетили также Лев Сергеевич Пушкин, постоянно живший в Одессе с 1843 г., и его сослуживец по Одесской портовой таможне Николай Григорьевич Тройницкий, брат редактора «Одесского вестника».

По выходе из карантина 30 апреля Гоголь оставался в Одессе всего лишь несколько дней. Местная общественность — знакомые и почитатели — встретили Гоголя торжественным обедом, устроенным в его честь. 1 мая на знаменитой одесской лестнице на бульваре с Николаем Васильевичем познакомился одесский историк А. А. Скальковский, посетивший писателя на следующее утро. Вместе с К. М. Базили Гоголь посетил А. С. Стурдзу на его даче «Приют» на Малом Фонтане. Стурдза познакомил его с профессором Ришельевского лицея М. К. Павловским. 3 мая Стурдза прислал Гоголю с дачи письмо и свою новую книгу «Письма о должностях святого сана». Познакомился Гоголь и с другими знаменитыми профессорами лицея — И. Г. Михневичем, Н. Н. Мурзакевичем. Поселившись в городе, в доме А. А. Трощинского на Надеждинской улице, Гоголь навестил Л. С. Пушкина и Н. Г. Тройницкого, живших в одном доме на углу Преображенской и Дерибасовской. Встретился он в Одессе и со своими школьными товарищами Александром и Андреем Орлаями, сыновьями бывшего директора Нежинской гимназии высших наук, впоследствии директора Ришельевского лицея. Виделся Гоголь в Одессе и с преосвященным Иннокентием, с В. В. Чернышом — братом своего друга и соученика А. С. Данилевского, со своим родственником Д. А. Трощинским — в ту пору студентом Ришельевского лицея.

6 мая Гоголь уезжает из Одессы, и вскоре он уже гостит у матери в родной Васильевке Миргородского уезда Полтавской губернии.

Второй раз Н. В. Гоголь побывал в Одессе в 1850 -1851 годах, тогда он прожил в городе 5 месяцев.

Проведя две зимы в Москве и считая, что суровый климат вреден ему, Гоголь начинает думать о переезде на юг. А. С. Стурдза в письмах к Н. В. Гоголю из Одессы старался доказать ему преимущества одесской жизни. О предполагаемом приезде на зиму в Одессу Гоголь писал и княгине Елизавете Петровне Репниной. С семьей Репниных он был дружен уже несколько лет. Княгиня также советовала ему приехать в Одессу и сообщила, что в эту зиму в Одессе будут жить все Репнины.

Прибыл Гоголь в Одессу 24 октября 1850 г. О его приезде сообщала небольшая заметка в «Одесском вестнике»: «На днях в наш город приехал Н. В. Гоголь, который, как говорят, намерен провести здесь зиму».4

Поселился Гоголь снова на Надеждинской улице в доме своего родственника генерал-майора А. А. Трощинского, во флигеле, на 2-м этаже. Самого Трощинского на этот раз в городе не было.

Несмотря на то что в Одессе писатель жил довольно замкнуто, он все же находился в центре культурной жизни города, вокруг него группировалась местная интеллигенция   —   литераторы, преподаватели лицея.

Часто Гоголь посещал А. С. Стурдзу в его доме на Екатерининской, где Николай Васильевич общался с профессорами Ришельевского лицея М. К. Павловским и И. Г. Михневичем, с одесским градоначальником А. И. Казначеевым, с семьей П. И. и Ю. М. Титовых. Бывал и Стурдза у Гоголя.

Посещал Гоголь и в этот свой приезд Н. Г. Тройницкого в его доме на Новой улице. Довольно часто он обедал в гостеприимном доме Л. С. Пушкина, который в этот период жил на углу Греческой и Преображенской. Л. С. Пушкин и Н. Г. Тройницкий также бывали у Гоголя. Иногда писатель обедал у своего нового знакомого — редактора «Одесского вестника» Александра Григорьевича Тройницкого в его доме на углу Нежинской и Дворянской улиц.

Гоголь поддерживал хорошие отношения с одесским цензором Г. И. Соколовым, с профессором Ришельевского лицея Н. Н. Мурзакевичем.

Наиболее часто бывал Гоголь в семье Репниных. Репнины жили раздельно, двумя домами: старая княгиня Варвара Алексеевна с княжной Варварой Николаевной в своем доме на Садовой улице, а князь Василий Николаевич, ее сын, с женой Елизаветой Петровной и детьми жил на углу Херсонской и Торговой.

В воскресные и праздничные дни Гоголь посещал домовую церковь княгини В. А. Репниной. В доме князя Василия Репнина Гоголю отвели отдельную комнату с конторкой, чтобы он мог писать. Иногда по вечерам княгиня Е. П. Репнина аккомпанировала на рояле, а молодежь — дети и их воспитатели, два молодых украинца, пели под руководством Николая Васильевича украинские песни.

Гоголь продолжал встречаться в Одессе и с братьями Орлаями. У А. И. Орлая в январе 1851 г. состоялось знакомство Гоголя с Н. Д. Мизко, который преподнес Гоголю экземпляр своей только что вышедшей в Одессе книги «Столетие русской словесности». Встречаясь то у Гоголя, то у Мизко в «Лондонской» гостинице на бульваре, они беседовали о литературе, о «Мертвых душах», о жизни в Одессе, об итальянской опере, об Италии, куда собирался Мизко.

Представляет интерес еще одна сторона жизни Гоголя в Одессе — его связи с театром, общение с актерами драматической труппы. Увидев у молодого актера А. П. Толченова афишу его предстоящего бенефиса, Гоголь пообещал быть на спектакле и сдержал свое слово. Вслед за бенефисом Толченова шел бенефис молодой актрисы, «звезды» одесской труппы Александры Ивановны Шуберт. Она выбрала для постановки «Школу женщин» Мольера.

Член театральной дирекции А. И. Соколов попросил Николая Васильевича прочесть пьесу актерам. Гоголь согласился. Для чтения пьесы решили собраться на квартире у режиссера Богданова, знакомого с Гоголем еще по Москве. В назначенный день все участники спектакля собрались у Богданова. Читал Гоголь превосходно. Через несколько дней его пригласили на репетицию. Он внимательно выслушал всю пьесу и по окончании высказал каждому из актеров, отводя их в сторону, несколько замечаний. Но, вообще, он одобрил всех играющих, особенно остался доволен А. И. Шуберт. В театральном кругу Гоголь был и у Г. И. Орловой, на вечере, устроенном ею специально для писателя.

На одном из вечеров в ресторане Оттона* Гоголь читал свою «Лакейскую», также шедшую на одесской сцене.

В ресторане Оттона на Ришельевской улице Гоголь обедал обычно 2-3 раза в неделю, в свободные от приглашений дни. Его постоянными собеседниками там были Н. Н. Мурзакевич, Л. С. Пушкин, А. Ф. Богданов, А. И. Соколов, Н. П. Ильин, М. А. Моршанский, часто присутствовал А. П. Толченов.

С наступлением весны Гоголь стал готовиться к отъезду в Москву. Уехал он 27 марта 1851 г.

Перед отъездом одесские знакомые давали ему прощальные обеды. По окончании одного из них Гоголь подтвердил свое намерение приехать в Одессу на следующую зиму. «Здесь я могу дышать. Осенью поеду в Полтаву, а к зиме и сюда…»5 Но больше в Одессу писатель не приехал, через год его не стало.

В документальных источниках и краеведческой литературе встречаются два варианта этой фамилии: Отон и Отгон. Более точным нам представляется первый — пушкинский — вариант, что подтверждается первоначальным французским написанием. Н. Г. Тройшщкий вспоминает вывеску на Дерибасовской: «Сезаг АиЬошпе гез1;аига1еит». В документальных материалах оставлены оба варианта в авторском написании.

О фактах и событиях одесского периода жизни и творчества Н. В. Гоголя мы узнали из его переписки, мемуаров современников, из немногих сохранившихся документов.

Известно более двадцати писем писателя, посланных из Одессы. Они адресованы А. О. Смирновой-Россет, В. А. Жуковскому, С. П. Шевыреву, М. П. Погодину, П. А. Плетневу, С. Т. Аксакову, А. С. Данилевскому, матери и сестре, другим знакомым. Своим корреспондентам Гоголь сообщает о погоде, о здоровье, о своем обществе и окружении. Во многих письмах он упоминает о своих занятиях, которые потихоньку идут, — имея в виду работу над вторым томом «Мертвых душ».

Немало примечательных сведений о Гоголе и Одессе содержит переписка Н. В. Гоголя и А. С. Стурдзы. Так, 6 июня 1850 г. в письме к А. С. Стурдзе Гоголь вспоминал их встречу в 1848 г., в его первый приезд в Одессу: «Мы виделись мало: час с небольшим. Только прошлись по саду Вашего приютного обиталища да едва тронулись в разговоре таких вопросов, о которых хотелось бы душе поговорить подольше. Но, несмотря на то, этот час и эта прогулка остались в памяти моей как что-то очень отрадное. Может быть, Бог приведет меня опять к вам в Одессу. Мои увеличивающиеся недуги заставляют меня выехать снова куда-нибудь на юг».6

О приезде Гоголя в Одессу сообщают своим корреспондентам и одесситы. Так, в конце апреля 1848 г. Н. Н. Мурзакевич сообщал М. П. Погодину: «Гоголь приехал и выдерживает карантин. 30 апреля выходит в город Одессу, и мы его встречаем обедом у Оттона».7 Тогда же и А. С. Стурдза писал М. П. Погодину: «Н. В. Гоголь и К. М. Базили прибыли на днях в нашу одесскую пристань».8 5 декабря 1850 г. Л. С. Пушкин писал из Одессы П. А. Вяземскому в Петербург: «… Гоголь в Одессе с начала осени и пробудет здесь до конца зимы. Он Вам кланяется

и надеется увидеться с Вами весною в Петербурге. Здоровье его поправилось, и я никогда не видел его таким веселым болтуном, каким он теперь сделался».9

Одним из документальных свидетельств является сохранившаяся подорожная, выданная Гоголю в Одессе 26 марта 1851 г.10

Многие из одесских знакомых оставили воспоминания о знакомстве и встречах со знаменитым писателем.

Фактически документальным источником является дневник Е. А. Хитрово, жившей в доме князя В. Н. Репнина. Екатерина Александровна обожала Гоголя и рассказывала в своем дневнике обо всех событиях осени — весны 1850 — 1851 годов, имевших отношение к писателю. В ее дневнике точно указаны дата второго приезда Гоголя в Одессу и день, когда он покинул город, отмечены даты всех посещений Гоголем дома князя В. Н. Репнина, кратко записаны его разговоры у Репниных. Из дневника известно, что в доме В. Н. и Е. П. Репниных Гоголь познакомился с Н. П. Ильиным, И. И. Барановским, в числе одесситов, бывавших у Репниных одновременно с Гоголем, — князья Аргутинские-Долгорукие, чиновник по особым поручениям при Новороссийском генерал-губернаторе А. Н. фон Гойер с женой, пианист Гартль, чью игру любил слушать Гоголь, и другие.

Полностью дневник Е. А. Хитрово напечатан в журнале «Русский архив» за 1902 г.11

О дружеских отношениях Гоголя с семьей Репниных рассказывает в своих воспоминаниях, опубликованных в журнале «Русский архив» за 1890 г., княжна Варвара Николаевна Репнина.12

Воспоминания А. С. Стурдзы содержат не очень много фактических сведений об одесском периоде жизни Н. В. Гоголя. Опубликованы они в 1852 г. в журнале «Москвитянин».13 Стурдза писал, что Гоголь вел уединенный образ жизни, много работал.

Н. В. Неводчиковым — будущим архиепископом Кишиневским Неофитом — также написаны воспоминания о нескольких встречах с Гоголем, они напечатаны в «Библиографических записках» за 1859 г.14 В сборнике «Из прошлого Одессы», изданном Л. М. Дерибасом в 1894 г., опубликованы воспоминания Н. Г. Тройницкого, содержащие много интересных сведений. Воспоминания написаны в 1880 г., когда Тройницкий был уже немолод, иногда он неточен в датах, смешивая события 1848 и 1850-1851 гг. Тройницкий вспоминает о посещении вместе с Л. С. Пушкиным Гоголя в карантине, рассказывает о том, что Гоголь бывал у него и у Л. С. Пушкина в оба приезда. Н. Г. Тройницкий оставил описание двух небольших комнат, в которых жил Гоголь в доме А. А. Трощинского в 1850-1851 гг.15

В этом же сборнике «Из прошлого Одессы» опубликованы и очень интересные воспоминания актера А. П. Толченова. Впервые эти воспоминания были напечатаны в московской газете «Музыкальный свет» в 1876 г. и неоднократно переиздавались. Начинающего актера Толченова познакомил с Гоголем в ресторане Оттона один из директоров Одесского театра А. И. Соколов. Гоголь внимательно расспрашивал молодого актера: давно ли он на сцене, когда из Петербурга, любит ли он искусство… Об этой первой и о других столь же незабываемых для него встречах с Гоголем в Одессе рассказал актер в своих воспоминаниях, написанных более двадцати лет спустя.

В ноябре 1901 г. в журнале «Русская старина» Н. Лернер опубликовал статью «Несколько новых слов о пребывании Гоголя в Одессе», в которой привел воспоминания одесского старожила Антона Людвиговича Деменитру.16 В своих воспоминаниях А. Деменитру рассказал об одном из обедов у Л. С. Пушкина, на котором он присутствовал, будучи студентом Ришельевского лицея. Деменитру вспоминал, что все окружающие оказывали

Гоголю знаки внимания, но это его стесняло. А. Деменитру также вспоминал, что Гоголь избегал студентов Ришельевского лицея и гимназистов, которые с благоговением, но довольно бесцеремонно разглядывали его на улице, а некоторые даже следовали за ним, правда, в почтительном отдалении.

Кроме перечисленных, свидетельства об одесском периоде жизни Гоголя оставили Н. Д. Мизко, Ф. Е. Никольский, Г. А. Тройницкий, М. М. Дитерихс, А. И. Шуберт. Видевший Гоголя на обеде у А. Г. Тройницкого Николай Иванович Савич рассказывал, что к приходу Гоголя везде были расставлены его произведения в разных обложках — на столе, на шкафах.17

О двух встречах с Гоголем А. А. Скальковского рассказал в своих мемуарах сын историка К. А. Скальковский. (Он привел записи отца из его неопубликованного дневника).18

Наиболее замечательным трудом о связях Н. В. Гоголя с Одессой является работа А. И. Маркевича «Гоголь в Одессе», подготовленная им к 50-летию со дня смерти писателя. Текст исследования был зачитан в зале Новороссийского университета 17 марта 1902 г. и в том же году опубликован в «Записках императорского Новороссийского университета».19 Тогда же оно вышло и отдельным изданием. А. И. Маркевич первым собрал и обобщил всевозможные сведения о посещении Гоголем Одессы, он тщательно изучил его переписку, включил в свою статью материалы и свидетельства как из опубликованных к тому времени источников, так и из никогда ранее не публиковавшихся, сообщенных ему одесскими старожилами.

Примечательно, что появление в печати труда А. И. Маркевича послужило поводом для новых воспоминаний. Так, воспоминания князя Н. В. Репнина написаны после того, как А. И. Маркевич послал ему свою работу «Гоголь в Одессе». Репнин прочел, поблагодарил и

в письме от 13 января 1903 г. прислал Маркевичу свои воспоминания. Они были опубликованы в 1906 г. в «Записках Одесского общества истории и древностей».20 Князю Николаю Васильевичу Репнину в то время, когда Н. В. Гоголь бывал в доме его отца в Одессе, было 17 лет. Он несколько раз присутствовал при чтении Гоголем вслух глав второго тома «Мертвых душ». В воспоминаниях он, в частности, писал: «Во время пребывания Гоголя в Одессе он положительно писал вторую часть «Мертвых душ». Об этом всем нам было известно от него самого. Перед отъездом, в марте месяце, он вечером читал вслух написанную им вторую часть «Мертвых душ»…21

В Одесском литературном музее хранится замечательный экспонат — рукописный список первых пяти глав второго тома «Мертвых душ». Одессит В. Кохманский преподнес переплетенную рукописную книгу в подарок Вере Николаевне Соколовой в день ее ангела, с надписью: «Понявшей автора от понявшего ее. 17 ноября 1855 г. Одесса». Уцелевшие 5 глав второго тома «Мертвых душ» впервые были изданы в Москве в том же 1855 г. В тексте одесского рукописного списка имеются многочисленные расхождения с текстом печатного издания. Кроме того, рукопись озаглавлена «Мертвые души, или Похождения Чичикова», в то время как официальное цензурное издание вышло под названием «Похождения Чичикова, или Мертвые души». Одесский рукописный список, свидетельствующий об огромной популярности произведений Гоголя среди одесситов при его жизни и после смерти, долгие годы хранился у потомков В. Н. Соколовой и в 1981 г. был передан в музей.

В 1909 г. общественность Одессы торжественно отмечала 100-летие со дня рождения Н. В. Гоголя. Была отслужена панихида в университетской церкви, состоялись торжественные заседания Совета университета и Историко-филологического общества. Зачитанные речи и доклады были опубликованы в сборнике, изданном Новороссийским университетом по случаю столетия со дня рождения Н. В. Гоголя.22 Вышли они и отдельными брошюрами. Многие исследования одесских ученых, подготовленные к 100-летию со дня рождения великого писателя, также как и изданные в 1902 г. к 50-летию со дня его смерти, не потеряли своей научной ценности и сегодня. И хочется снова повторить слова одного из авторов одесского гоголевского сборника 1909 г. С. Шелухина, которыми он завершил свое интереснейшее историко-литературное исследование «Гоголь и малорусское общество»:

«Есть такие имена писателей, что при одном произнесении их рождается чувство благоговения. К таким именам, бесспорно, относится и бессмертное имя украинского гения в русской литературе Н. В. Гоголя».
Лариса Хивренко

Всякая реклама вообще есть гнусное дело, в особенности когда она становится орудием шарлатанов. Но она имеет еще ту особенность, что она часто служит во вред тем, ради кого она делается. Сара Бернар -несомненная жертва собственной рекламы. Прекрасная, тонкая, умная артистка, с самой искренней любовью служившая искусству, отдавшая всю свою жизнь театру, создавшая целую галерею дивных образов и возбуждавшая в огромных массах, видавших и слушавших ее, самые лучшие эстетические переживания, — ныне, после ее смерти, остается в памяти многих, благодаря рекламе, только как эксцентричная женщина с ничего не имевшими общего с искусством фантазиями и капризами.

Анекдоты о ее жизни как женщины заслонили собой факты из ее жизни как артистки. Реклама много повредила ей и тем, что публика и критика всегда подходили к ней с чрезмерными требованиями. Пусть Сара Бернар не великая артистка, но для тех, кто ее видел не в ее шумливых заграничных турне, а в ее родной обстановке парижских театров, она всегда была артисткой очень большой и значительно выдающейся над уровнем всех остальных современных ей во Франции соперниц по искусству. Этого ли недостаточно было для бессмертья ее имени? Для чего ей понадобилась еще реклама?

Сильно повредила реклама Саре Бернар и у нас в Одессе. Несомненно, многие в ней разочаровались. Ожидали, что она явится для Одессы новою Рашелью, Ристори или Цецаной Гволтьери с их всемогущим и всепобеждающим гением, а она оказалась просто комедийного стиля артисткой, с очень своеобразной, точной, парижского стиля игрою, но вовсе не производящей ошеломляющее впечатление. И обманутая рекламой одесская публика чуть ли не была готова потребовать из кассы свои деньги обратно. А каковы были ожиданья одесситов, можно судить по тому, что в утро приезда Сары Бернар в наш город 13 ноября 1881 года вся Пушкинская улица была запружена вереницами экипажей, дрожек и толпами людей, спешивших на вокзал, чтобы увидеть ее при первом ее у нас появлении. Едва подошел к перрону поезд, и в одном из окон вагона показалось худенькое, с большими глазами, окаймленное золотистыми с красным отливом волосами лицо артистки, как из уст многотысячной толпы грянуло навстречу громовое «ура!». Все бросились к ее вагону — произошла давка, вмешалась полиция, и Сару Бернар с большим трудом спасли от растерзания.

Весь город, еще задолго до приезда артистки возбужденный до психоза рекламою, только и говорил во всех слоях светского общества, что о «великой божественной» Сарре. Но страсти не только разгорелись, но и разделились. Образовались партии. Билеты в кассе театра брались с бою. Барышники нажили тысячи.

Сара Бернар дебютировала у нас в первый же день своего приезда, т. е. 13 ноября, в пьесе Дюма «Дама с камелиями». Играла она прекрасно, но была встречена холодно. Публика ожидала чего-то необыкновенного, а артистка играла просто. Закончила, однако, спектакль бесконечными вызовами со стороны переполнявшей верхи театра молодежи. При отъезде артистки из театра домой произошел скандал: крики «ура!», «браво!» чередовались со свистом и шиканьем, в окно кареты Сары Бернар был брошен увесистый камень, разбивший стекло и слегка ее задевший.

Всего сыграла у нас Сара Бернар пять спектаклей. Наибольший успех она имела в Одессе в «Фру-фру», проявив здесь всю силу своего комедийно-драматического таланта. Самая придирчивая к артистке критика признала себя в этой пьесе побежденною.

В общем, Сара Бернар произвела в первый свой приезд в Одессу впечатление среднее, далеко не соответствовавшее возбужденным рекламою ожиданиям.

А.Дерибас «Старая Одесса»

Однажды, в начале двадцатых годов прошлого столетия, прохожие на улицах Одессы увидели удивительную сцену. Проезжала карета, запряженная четверкой цугом, с форейтором на передней лошади и с кучером в треуголке и в напудренном парике. В карете восседал какой-то важный господин с необыкновенно надменным и глупым выражением лица, а позади кареты, на запятках, на месте лакея стоял одетый в крестьянское изодранное рубище человек, дрожавший всем телом. Многие из прохожих, к удивлению своему, узнали в нем известного в Одессе купца Крамарева.

Карета проехала два раза по главной — Дерибасовской — улице, потом поднялась к Соборной площади, свернула на угол Преображенской и остановилась у дома красной окраски с белыми колоннами, принадлежавшего Крамареву.

Важный господин высунулся из окна кареты и крикнул человеку, стоявшему на запятках: «Довольно! Ступай домой. Я тебя отпускаю». Человек соскочил и вошел в дом, а карета с сановником уехала.

Необычайность и отвратительность происшедшего взволновали всю Одессу. Вскоре всем стало известно, что купец Крамарев был опознан графом Шереметьевым как его собственный беглый крепостной крестьянин. Граф приехал в Одессу, как чиновник министерства внутренних дел, на ревизию каких-то учреждений и здесь, на приеме одесского купечества, узнал в Крамареве своего холопа. Он потребовал от графа Ланжерона, чтобы он распорядился выдать ему беглого для отправки его по этапу обратно в деревню, но Ланжерон был человек по-своему либеральный и причудливый. Он помнил то время своего пребывания во Франции, когда он привез из Америки «Декларацию прав человека». Он наотрез отказал графу в его требовании, хотя оно было обосновано существующими тогда в России законами. Он заявил ему, что для него, Ланжерона, Крамарев человек, а не скот, что этот человек стал в Одессе честным купцом и полезным общественным деятелем и что возвратить его в рабское состояние было бы большим преступлением, чем нарушение прав его как собственника. Шереметьев в конце концов отказался от своего требования и обещал, что даст Крамареву отпускную грамоту, но сказал, что хочет, чтобы его бывший раб почувствовал всю силу оказываемого ему благодеяния.

Он посетил дом Крамарева. Там, за парадными залами, была скромная рабочая комната купца, а в углу ее стоял железный шкаф. На требование Шереметьева, чтобы Крамарев открыл его и показал, сколько он накопил в нем капиталов, тот взмолился и клялся, что никаких денег в шкафу нет. Но граф настоял на своем, и шкаф был открыт. В нем оказалась какая-то рваная крестьянская одежда.

—           Что это? — спросил граф Шереметьев.

—           Это та одежда, в которой я бежал из имения вашего сиятельства, — отвечал Крамарев.

—           Ах, вот оно что! Ты сохранил у себя эти тряпки, гак реликвии? Так оденься в них сейчас же и стань на запятках моей кареты. Пусть узнают все, каким ты был. После чего, — сказал граф, — ты получишь вольную.

Положение Крамарева было трагическое. С одной стороны, унизительное требование графа, а с другой — перспектива быть возвращенным в рабство. Ради получения обещанной свободы он согласился исполнить дикую прихоть своего владельца.

Когда после получения всех формальностей по выдаче отпускного свидетельства граф уехал из Одессы, Крамарев слег в постель, заболел сильным нервным расстройством и вскоре умер.

В числе первоначальных жителей Одессы было много беглых помещичьих крестьян. Опознать их было трудно, так как они, конечно, скрывали свое происхождение. Да и основатели Одессы совсем не интересовались прошлым своего населения, так как они были рады всякому пришельцу. Им было важнее количество, нежели качество жителей новозародившегося города. Записывались беглые одесские мещане, обзаводились домами и хозяйством и становились или рабочими на постройках города, или торговцами. Некоторые достигали купеческого звания и занимали разные общественные должности.

Но положение их было неспокойное. Их собственники, помещики, не хотели примириться с бегством своих рабов и производили розыски их по всей Российской империи, посылая во все города списки своих беглых с их приметами. В Одесский магистрат поступали почти ежедневно такие списки. Можно себе представить ужасное состояние одесских граждан из беглых, находившихся все время под страхом, что они будут опознаны. Полиция чаще всего отписывалась, что таких-то беглецов в городе не оказалось, но бывали и такие случаи, когда дело принимало для некоторых жителей Я рассказал уже про Крамарева. Но вот еще два случая. Профессор В. А. Яковлев обнародовал в своей брошюрке «Из дел о «беглых» в городе Одессе» интересные документы. Это дело о беглой крестьянке Степаниде Слесаревой, собственница которой, помещица Рязанской губернии Алаева, разыскала ее будто в Одессе в лице законной жены некоего грека Колояни, Софии. Напрасно София приводила доказательства, что она вовсе не Степанида и никогда в имении Алаевой не находилась. Ее заключали в тюрьму три раза.

Дело затянулось на несколько лет, с 1798 по 1803, когда только что вступивший в управление Одессы герцог Ришелье познакомился с делом. Он признал требования помещицы неправильными и велел дело о мнимой беглой прекратить и несчастную вернуть законному мужу.

Другое дело, найденное уже мною в архиве Одесского магистрата, имело более печальный конец. Оно относится к беглому крепостному Феодосию Мазурикову, который, прибыв в Одессу в 1796 году и скрыв свое происхождение, был записан в одесские мещане, в каком сословии прожил беспорочно восемь лет. По паспорту, выданному ему Одесским магистратом, он выехал в Харьков, где был пойман своей помещицей капитаншей Вороновой. Его судили в Белгородском уездном суде, который обратился за справками к нам в Одессу.

Магистрат сообщил о Мазурикове самые благоприятные сведения, и суд оправдал его и вернул в Одессу. Но помещица, недовольная решением суда, обжаловала его, и в результате, после долгой судебной волокиты, несчастного Феодосия разжаловали из одесских мещан в крепостные крестьяне и выслали в кандалах по этапу к прежней его владелице.

К чести одесских жителей надо сказать, что они всячески старались не выдавать помещикам своих «беглых» сограждан. Они укрывали их во время розысков. И были случаи, когда они вырывали из рук полиции пойманного. При отправке «беглого» по этапу чуть ли не все население собиралось у этапного пункта, выражая свое негодование и посылая проклятия по адресу помещиков.

Да и сама администрация крайне неохотно исполняла предписываемые ей законом действия.

Да, многие пятна были на прекрасном солнце Одессы.

А. Дерибас «Старая Одесса»

 

Одесситы любят совершать моцион! Да и путь большинства известен… По Дерибасовской (мимо Горсада, дома де Рибаса, Ришельевского лицея), повернув на Ришельев- скую, мимо Оперного, по Ланжероновской, а далее – бульвар. На встречу с Пушкиным, дюком де Ришелье, дворцом Воронцова и Потемкинской лестницей. Мало кто догадывается, что этот моцион – прогулка по главным масонским местам города. Дерибасовская, Ришельевская, Ланжероновская – три главных улицы, три фамилии Достойных магистров масонства.

Хосе де Рибас, Арман де Ришелье, Луи Александр де Ланжерон были знакомы давно задолго до возникновения идеи  о создании «идеального города» в  причерноморском «Новом Свете». Идея его создания, возможно, возникла у них еще на корабле де Рибаса (командира Дунайской речной флотилии) во время штурма Измаила русской армией в конце 1790 году. Именно там, на торжественном пиру после взятия крепости, встретились вместе шесть человек, позже, создавших Одессу (шесть отцов – основателей). Командующий русской армией Александр Васильевич Суворов (масон с 30 – летним стажем), адмирал де Рибас – основатель Одессы, де Волан (его непосредственный помощник по составлению плана города и по постройке порта), герцог де Ришелье (через шесть лет после де Рибаса принявший градоправительство Одессы), граф де Ланжерон приемник Ришелье) и приемник Ланжерона генерал Инзов. Кроме указанных героев штурма Измаила на пиру на корабле де Рибаса участвовали представители высшей французской аристократии: принц де Линь (масон), герцог де Франсак, граф де Шеннон, маркиз де ля Кос.

Хосе (Иосиф Михайлович) де Рибас родился в итальянском городе Неаполь в 1749 году в семье испанского дворянина генерала Микеле де Рибаса женатого на ирландке из знатного рода лордов Дункан (существует фантастиче- ская и ничем не подтвержденная версия, что род де Рибасов происходит от «колена Вениамина – первого царя еврейского народа»). С 22 лет де Рибас служил славе России: храбро сражался в знаменитом морском сражении в Чес- менской бухте, во время Первой русско-турецкой войны. В начале 90-х годов ХVІІІ века де Рибас сдружился с Александром Суворовым, стал участником всех сражений Оча- ковской военной кампании, покорения Хаджибея и Аккер- мана, взятия Измаила, командовал Дунайской флотилией и гребным Черноморским флотом. Именно масон Суворов направил де Рибаса на строительство Хаджибея – Одессы, главной базы гребного военного флота. Екатерина Вторая лишь узаконила это назначение…

В 1794 году де Рибас стал одним из главных инициаторов основания города Одесса. Этим городом он управлял около трех лет, а затем (после смерти Екатерины II) был отозван в Петербург. Де Рибас стал основателем «невидимой» одесской партии, которая отстаивала необходимость строительства крупного города и порта в Одесской бухте. Эта партия хорошо понимала, что через Одессу, и далее в Европу, очень скоро потянутся корабли, груженные украинским хлебом, что Одесса станет баснословно богата благодаря хлебному экспорту, который до российского «открытия» Черного моря шел в Западную Европу через Польшу и Балтику.

Европа хотела кушать, и огромные деньги на хлебной продаже желали заработать многочисленные купцы, преимущественно французского, итальянского, немецкого происхождения. Купцы эти потянулись, в тогда еще «полудикую» Одессу и пользовались особым покровительством де Риба- са, де Ришелье, де Ланжерона. Эти купцы, вскоре заполнившие ложу «Понт Евксинский» (около 100 особ – почти все купцы иностранного происхождения, жившие в Одес- се), «ковали» тайную масонскую казну…

За 12 лет до основания Одессы де Рибас вступил в петербургскую масонскую организацию «Французская Ложа» (хотя, возможно, до этого он был масоном в Неаполе, где орден некоторое время процветал), а вскоре и в ложу «Благотворительность к пеликану». В Петербурге, в конце 70-х годов ХVІІІ века, он стал членом «невидимого» рыцарского Ордена «Капитул Феникса» (для масонов высших рангов), собиравшегося в условиях строжайшей секретности и управляющего масонской деятельностью во всей Российской империи.

Несмотря на многочисленные военные компании, награды, авантюры и карьерные взлеты, де Рибас считал основание Одессы главным делом всей своей жизни. Планирование, организация и реализация проекта по созданию Одессы происходило при поддержке его «невидимой команды» администраторов, строителей, специалистов, большинство из которых были масонами.

Одним из членов «команды» отцов-основателей стал голландский масон Франсуа – Пауль де Воллант (известен больше как де Волан). Интересно, что де Волан в 1781 – 1785 годах участвовал в боях на стороне американских штатов против английской армии и отличился в битве при Йорк- тауне. Где-то рядом за свободу США сражался и французский масон де Ланжерон, что так же отличился в битве при Йорктауне. В 1787 году де Волан неожиданно переходит на русскую службу и зачисляется офицером в Балтийскую эскадру адмирала и масона Грейга. В 1789 году де Волан ока- зывается в русской армии, которая сражается в Молдавии против турок, участвует в штурме Измаила, разрабатывает план нового города Николаева. С 1792 года де Волан назначается главным военным инженером при ставке Южной армии Суворова.

В 1793 году Суворов был назначен начальником «Экспедиции»по строительству крепостей» (в этом качестве он вполне может считаться отцом-основателем Одессы). Александр Васильевич посетил Хаджибей в начале 1793 года, ознакомился с мнением де Рибаса и де Волана, после чего заявил: «Порт строить только  здесь!»

Суворов выбрал Хаджибей – Одессу как главный город-крепость Причерноморья и приказал возводить в Хаджибее «мощную полевую крепость» (периметр стен крепости 1 600 метров, площадь – 12 га.), которую будет защищать 120 орудий и гарнизон в четыре полка. Суворов приказал перевести в Хаджибей (что состоял всего из нескольких хижин) из Херсона (который уже был значительным и обжитым городом) полевой штаб армии, главную квартиру

«Экспедиции по строительству крепостей».

Очаковская гавань была значительно удобнее одесской, ко времени основания Одессы Херсон и Николаев были уже обжитыми, развитыми городами и их можно было с успехом развивать… Одесса располагалась слишком близко к опасной турецкой границе, вдали от речных артерий и дорог, в городе чувствовалось отсутствия пресной воды…  но «отцы  –  основатели»  с  фанатизмом  отстаивали именно «Одесский план» создания города на Черном море.

Де Волан стал начальником всех работ по строительству крепостей и городов. План Хаджибея – Одессы, составленный де Воланом в начале 1794 года (утвержденный Екатериной II 27 мая 1794 г.) был ярким примером античных заимствований. Профессор А. Добролюбский указывал, что этот план имел «…значением и ценностью не сами по себе, а как повторение мифологического, идеального образца».

Руководя строительством укреплений бывшего турецкого городка Аджидера (Овидиополя) де Волан в 1795 году раскопал античную могилу (скорее всего вообще скифское погребение) в каменном ящике и объявил ее гробницей Овидия, придав району такой необходимый тогда «античный статус» (включил территорию в общеевропейскую традицию).

Из античных образцов масоны переняли идею о заклятии неупорядоченной первозданной природы, о приручении хаоса геометрией, «…представление об отделении богами тверди от хляби – о выделении организованного упорядоченного пространства из первозданного хаоса как об изначальном акте творения» (как пишет профессор А. Добролюбский). Геометрия для масонов была «святой наукой», направленной на совершенствование человечества, наукой, которой управляет Бог – Великий  Архитектор

Акт творения города начинался с избрания сакрального центра и священнодействия с солнечными лучами. «Основатели», выбрав «правильное» место, втыкали в землю копье, и оно, озаренное первым лучом восходящего солнца, отбрасывало на землю длинную тень, по которой проводи- ли плугом борозду, определявшую направление первой главной улицы – декумануса; к ней выставлялся перпендикуляр, становившийся второй главной улицей – кардином. Основание Одессы началось именно с сакральной первой борозды, о чем упоминали свидетели.

Профессор А. Добролюбский утверждал, что зимой 1794 года, когда создавался план Одессы «…солнце над Одессой восходит с отклонением к юго-востоку. Солнечные лучи в середине зимы идут вдоль улиц, параллельных нынешней Ланжероновской. Азимут восхода солнца, считаемый от точки севера по часовой стрелке, в середине января (по старому стилю)  составляет  около  120°».  По будущей улице Ланжероновской (а скорее всего, по будущей ул. Дерибасовской) была проведена линия декумануса, а по нынешней ул. Ришельевской – линия кардина. Одесса была разделена де Рибасом на 7 частей, сакральным центром города стала Соборная площадь. Возможно, намечалось два сакральных центра: в одном появился главный городской православный Собор и канцелярия градоначальника, в другом – театр, построенный по античным прототипам.

Греческий форштадт (район Нового рынка) проектировался под углом 45° к основной сетке и рассматривался как периферийная часть города. Расположение улиц Греческого форштадта соответствует линии декумануса на 22 августа – дню основания Одессы. «В этот день солнце восходит ровно под углом в 45° по отношению к плану Военного форштадта, в день рождения Одессы «кардинная» ось Греческого форштадта, по замыслу де Волана, становится солярной осью для всего города, его действительным «небесным полюсом… Солнце всегда встает над морем, диапазон изменений его точек восхода над Одессой составляет 70°» – утверждает профессор А. Добролюбский, назвавший Одессу «городом Солнца».

В таком случае, солярный центр Одессы оказывается на стыке Военного и Греческого форштадтов, а точнее – примерно на нынешнем углу Преображенской, Дерибасовской и Садовой. Создатели Одессы достигли гармоничного солнечного освещения всех улиц, сумев превратить Одессу в город Солнца.
Свидетелей строительства Одессы, еще на первых его этапах, поражала масштабность проекта нового города-порта: ширина улиц, сооружение мола и причалов.
Необходимо заметить, что Одесса создавалась и строилась (первые 50 лет свого существования под руководством масонов: де Рибаса, Пустошкина, де Ришельє, де Ланжерона, Инзова, Воронцова) по определенному сакральному плану, в котором отразилась масонская символика и при-
и Греческого. Просматривается сакральная ось – Гигантская лестница – памятник дюку де Ришелье – полукруглые дома (колонны у входа в Храм) – Екатерининская площадь (Потемкинцев), где «при основании Одессы» строился один из первых православных храмов. Далее, по прямой, путь преграждают два квартала, но если провести далее незримую прямую – ось, то она пройдет через Городской сад – главную канцелярию градоначальника – Соборную площадь и колокольню Собора.
Второй скрытой осью Одессы имеющей своим центром пересечение Дерибасовской и Приображенской будет ось, начинающаяся от «ворот города» (православная церковь в начале улицы Пастера) и вдоль длиннной улицы Пастера. Основной ориентир этой оси Римо-католическая церковь на Екатерининской, что держит «крест стабильности» Одессы. Если на основе этого «креста стабильности» построить квадрат, то проявится линия, которая соединит Католический Собор (где покоился прах Ланжерона), Покровскую церковь и Преображенскую вязка к сакральным центрам города выбранным еще де Ри- басом и де Воланом. Соборная площадь является сакральным центром Одессы – «пупом» города, местом пересечения основных магистралей шести улиц и связка двух форштадтов Военного церковь.
Вторым сакральным центром Одессы, намеченным еще де Ланжероном, стала площадь Приморского бульвара с памятником де Решилье. Профессор А. Добролюбский сак- ральным центром Одессы считает район Оперного театра (Ланжероновская угол Ришельевской), где, по его мнению, проходил обряд основания города.
В истории создания Одессы остался в тени другой инженер-основатель Иоганн – Георг (Егор Христианович) фон Ферстер, уроженец Брауншвейга, перешедший на русскую службу из прусской армии в 1786 году. В 80-е – 90-е года ХVІІІ века фон Форстер числится масонским мастером двух лож Петербурга: «Благотворительности к пеликану» (в той же ложе мастером был и де Рибас) и «Молчания». В первые десятилетия ХIХ века фон Форстер числится в столичной ложе «Петра к истине». Находясь в Одессе и ее окрестностях, фон Форстер, безусловно, входил в ближайший масонский круг де Рибаса – де Ришелье – де Ланжерона – Инзова и, скорее всего, был членом одесской ложи «Понт Евксинский».
Фон Ферстер и де Волан стали главными проектировщиками и строителями крепости в Овидиополе (Ферстер еще и ее первым комендантом в 1796 – 1799 гг.). В 1801 году подполковник фон Ферстер был назначен начальником инженерной команды по строительству Одессы и Одесской крепости (1801 – 1806 гг.). К концу 1801 года фон Ферстер составил уточненный проект торговой гавани и города Одессы (по проекту Ферстера было построено здание «для главного начальника города», в котором позже расположилось Коммерческое училище, а еще позже – Ришельевский лицей). В 1811 году, уже генералом, фон Ферсер снова едет в Одессу и составляет еще один план Одессы, на котором впервые был сформирован общественный центр в районе Одесского театра. В 1819 – 1821 годах генерал фон Ферстер, как начальник инженеров 2-й армии живет в Одессе, в 1821 году он назначается управляющим Херсонским округом.
Де Рибас покинул Одессу в начале 1797 года и более в Одессу не возвращался. Хотя и построил дом у Карантин- ной балки на Польской и отвел себе большой участок земли для строительства еще одного дома над портом в начале улицы Канатной. Де Рибас планировал обязательно вернуться в созданную им Одессу, но события в столице изменили его планы…
В Петербург де Рибас надеялся на карьеру при дворе и новые субсидии на строительство Одессы, но император Павел I в 1797 году удалил от себя масонских лидеров и заключил мир с Наполеоном, вызвав гнев европейских масонов, которые ориентировались на Англию. В 1799 году созрел заговор против монарха, в котором принял участие и де Рибас. Но в процессе реализации заговора в 1800 году де Рибас был отравлен. В 1801 году император Павел I был убит заговорщиками…
Недавно Одесская областная государственная администрация обратилась в посольство России в Украине с просьбой оказать содействие в вопросе перезахоронения останков основателя Одессы де Рибаса в Одессе, мотивируя свою просьбу тем, что его могила, находящаяся на Лютеранском участке Смоленского кладбища в Петербурге, была разграблена и сейчас остается без ухода.
Де Рибаса сменил контрадмирал, командующий гребным Черноморским флотом и масон Павел Васильевич Пустошкин (управлял Одессой около года. Командующий всем Черноморским флотом был так же масон Николай Семенович Мордвинов). Еще в 1780 году Пустошкин был принят в Кронштадте в ложу «Нептун» и вскоре стал мастером ложи (ложа «Нептун» пыталась самостоятельно создавать дочерние ложи в Российской империи). Возможно, Пустошкин поручил морскому офицеру и масону Степану Телесницкому начать формирование филиала ложи «Нептун» в Одессе.
В 1798 – 1799 годах контр-адмирал Пустошкин плавал с адмиралом Ушаковым к греческому Архипелагу и участвовал в формировании республики Ионических островов (о ней речь пойдет далее). В 1799 году состоялся прием Одесским магистратом послов Ионической республики Семи соединенных островов Архипелага во главе с масоном графом Орио.
Начало ХІХ века для Одессы – «период заброшенности», но и в этот период «Одесский проект» защищали масоны: сенатор Гагарин и генарал – губернатор Новороссийского края генерал Иоган фон Михельсон (масон суворовской школы).
В 1798 – 1803 годах писатель и поэт, банкир и президент комерц-коллегии князь Гавриил Петрович Гагарин, находясь в Санкт-Петербурге, требовал от правительства и императора утверждение планов развития Одессы. В конце 1802 года Гагарин написал бывшему градоначальнику Одессы Кирьякову письмо, где были такие слова: «Город Одесса и по сие время на сердце у меня лежит, как любимое дитя… Сие место дано от Бога России золотым источником». Гагарин знал, про что пишет, ведь управлял он финансами империи… В 1802 году, как правительственный ревизор, в Одессу прибывает масон Александр Васильевич Васильчиков – камергер и чиновник комерц-коллегии (подчиненный Гагарина). Васильчиков вместе с де Воланом разрабатывает план будущего строительства и управления Одессы, по которому Одесса должна была получить большие деньги на строительство и стать центром обширного Новороссийского края.

27 января 1803 года градоначальником маленького городка (немногим более 8 тысяч жителей) на «вновь приобретенных» степных задворках империи был назначен блистательный генерал и царедворец Арман Эмманюэль Софи Септимен де Винеро дю Плесси граф де Шеннон, герцог де Фронсак де Ришелье (1766 – 1822) – двоюродный внучатый племянник кардинала Ришелье (министра французского короля Людовика ХIII) и внук маршала Франции.
В 1786 году, ещё до перехода на русскую службу, де Ришелье становится членом парижской масонской ложи
«Олимпийское общество», далее – масонская карьера еще в двух ложах и место оратора в одной из парижских лож (уже тогда де Ришелье стал мастером – получил третий градус масонства). Среди масонских учителей де Ришелье был де Ланжерон (посвящен в масонскую ложу «Олимпийское общество» еще в 1782 году) и генерал и писатель принц Шарль – Жезеф де Линь. Де Ришелье и де Ланжерон были связаны 25 годами дружбы и схожей судьбой. Оба – сторонники прогресса, религиозной свободы и политической терпимости, поклонники литературы и либеральных идей экономиста Адама Смита.
Интересно, что де Линь, одним из первых французов- масонов, посетил Новороссийские степи в 1787 году. Он прибыл в крепость Елизаветград (Кировоград) – ставку русской армии, участвовал в осаде Очакова. Возможно, де Линь первым рассказал де Ришелье и де Ланжерону о бескрайних степях «Нового Света» Причерноморья. Тогда же, во второй половине 80-х годов ХVIII века, некий савойский или неаполитанский дворянин и масон Бартоломео Галлера (Галлери) открыл всю выгодность «Одесского проекта» и предлагал строить порт именно в Одесской бухте.
Принц де Линь, де Ланжерон и де Ришелье оказались в начале 1790 году в Вене, но возвращаться во Францию, охваченную революцией, у них не было намерения, и они отправились искать счастье в рядах русской армии, которая расположилась в захваченной у Турции Бессарабии. Все трое были приняты в Дунайскую флотилию под команду де Рибаса и участвовали во Второй русско – турецкой войне. Де Рибас и де Ланжерон отличились при штурме Измаила и были ранены.
В 1791 году де Ришелье получил чин полковника русской армии (до этого он служил во французской королевской армии капитаном). В 1792 – 1794 годах де Ришелье в компании с де Ланжероном участвует в боях корпуса принца Конде и австрийской армии против якобинской Франции. В 1795 году де Ришелье и де Ланжерон возвращаются в Россию. Де Ришелье вошел в свиту будущего императора Александра Павловича, был произведен в генералы и получил командование столичным Кирасирским полком. В 1800 – 1801 годах де Ришелье посетил Париж, но получив приглашение от Наполеона вступить во французскую армию, отказался.
Де Ришелье свободно владел латинским и древнегре- ческим, немецким, английским, итальянским, испанским, русским языками. В 1812 году де Ришелье становится по- четным членом недавно созданного Харьковского университета, в котором тогда «заправляли» масоны. Для столичного света было непонятно почему 37-летний генерал-лейтенант из свиты молодого императора, попросился назначить его в такую «глушь» – градоначальником заштатного городка. Никто не мог догадаться, что де Ришелье рассматривал свое «удаление на край света», как миссию демиурга.
В Одессе де Ришелье безраздельно «правил» с 1803 по 1814 год. Император Александр Павлович предоставил де Ришелье право для решения вопросов, превышающих пол- номочия градоначальника. Де Ришелье имел полномочия обращаться напрямую к императору для решения местных вопросов, минуя ведомственные, иерархические учрежде- ния. Одесса негласно и «неформально» была выделена из общей командно – административной системы Российской империи и представлялась «государством в государстве». Де Ришелье выступал против излишней государственной опеки молодого города со стороны имперского чиновничьего аппарата.
Подчеркивая «либеральный социальный эксперимент», де Рибас говорил: «Не будем слишком регулировать. Ведь мы стоим на почве новой». Де Ришелье пытался свести давление чиновников на общество до минимума, развивать самоорганизацию общества. В своих мемуарах де Ришелье напишет «…Одесса и Новороссия сделали такие успехи в кратчайший срок, как ни одно государство мира». Стоп! Государство? Уж не планировал ли де Ришелье создать не только идеальный город Одессу, но и идеальное государство «под него»? Тайна эта остается тайной, однако, неожиданный прогресс Одессы (несмотря на эпидемии и войны) остается неразгаданным феноменом.
С марта 1805 года де Ришелье становится еще и Херсонским военным губернатором, начальником Екатеринославской и Таврической губерний (с 1804 г. де Ришелье был и Управителем делами переселенцев Новороссии). Под его властью оказываются обширные территории, в которых закладывались новые социально – экономические отношения. Во времена правления де Ришелье в Одессе действовала тайная масонская ложа, но как она называлась (ложа
«Любителей литературы»?, «Нептун»? «Три царства Природы»? «Друзья Природы»? или «Понт Евксинский»? или…) история умалчивает. О членах этой ложи так же можно только догадываться. Скорее всего, в ложу входили: граф Петр Разумовский, Степан Телесницкий, Феликс де Рибас (брат основателя Одессы), Иосиф д’Оллон – племянник Ришелье, адъютант де Ришелье Иван Алексеевич Стемпковский и некий Жан – Шарль Дюбрек, француз из Марселя получивший диплом мастера «Великого Востока Франции» в 1812 году (диплом хранится в Одесском музее А. С. Пушкина).
Петр Алексеевич Разумовский, действительний камергер, член ряда масонских лож, жил в Одессе (с перерывами) с 1806 по 1835 год (был похоронен на Первом Христи- анском кладбище Одессы). Его отец – сенатор и граф Алексей Кириллович (1748 – 1822) – друг Сен – Мартена был масоном высших степеней, а в 1810 – 1816 годах министром просвещения. Сам Петр Разумовский воспитывался, как
«луфтон», учился в европейских университетах, долгое время жил в Париже и с молодости принадлежал к масонам – розенкрейцерам. Петр Разумовский, как офицер русской армии, принял участие в итальянской компании русской армии Суворова, но военная служба ему быстро наскучила… В 1806 году Петр Разумовский приехал в Одессу, где служил чиновником в канцелярии де Ришелье. Он стал другом де Ришелье и свою дачу построил рядом с его дачей. Их сблизило увлечение масонской эзотерикой, литературой и садоводством.

В. Савченко «Одесса масонская»

Как уже отмечалось, Одесса с момента её основания получила статус города, что сразу-же выдвигало высокие требования к внешнему облику, характеру застройки и типам сооружений. Для решения этих задач привлекались специалисты многих профессий. Среди них в первую очередь следует назвать архитекторов-профессионалов – Франческо и Джованни Фраполли.

Уроженец Неаполя – Ф. Фраполли (ок. 1770 – 1817) – начал работать вОдессе с 1798 года во вновь организованном Комитете для строительства порта и города. Практически, всё первое десятилетие своего пребывания он посвятил проектированию и строительству под руководством Ф.П. Деволана сооружений одесского порта – соляных и адмиралтейских складов, таможни и арсенала. Эти здания были завершены между 1800 и 1816 годами и не сохранились. Тогда же Ф. Фраполли разработал проект устройства городского центра (1808) с организацией театральной площади в районе предполагавшегося выхода трасс нынешних улиц Ришельевской и Екатерининской к обрыву плато. Неаполитанская архитектурная школа во многом определила взгляды архитектора на проектирование городских ансамблей, общественных зданий, поиска композиционных решений. В Одессе ему поручили воплощение в натуру наиболее важных городских построек. К таким относятся городской госпиталь по улице Пастера, 5 и старый театр, сгоревший в 1871 году; продолжение строительства Преображенского собора и сооружений порта. Проекты двух первых выполнил знаменитый петербургский зодчий – Тома-де-Томон. Среди мастеров русского классицизма ярко сияла тогда звезда этого архитектора, приехавшего в Россию в 1799 году и через два года занявшего пост профессора оптики, перспективы и архитектуры в Академии Художеств. Уже в 1803 году соотечественник зодчего, градоначальник молодой Одессы – Э.И. Ришелье обратился к нему с заказами.

Тома-де-Томон не был знаком со спецификой строительства в Одессе и, поэтому, несмотря на хорошо найденный облик, в проектах этих зданий не были учтены многие местные тонкости. Здесь, при исполнении их в натуре, особая роль принадлежала архитекторам, осуществлявшим строительство.

Поэтому, проектами Тома-де-Томона неизменно руководил Ф. Фраполли. У пересечения улиц Приморской и Ланжероновского спуска, несколько отступая вглубь участка, стоит массивное приземистое здание, фасады которого расчленены арками. Это – бывший пакгауз карантинной стражи (сейчас в нём находится мореходная школа). Некоторые данные указывают на то, что и эта утилитарная постройка возводилась «по мотивам» проекта Тома-де-Томона.

Развитие города требовало всё большего количества строительных материалов, которые в основной массе были привозными. Наиболее дешевой и практичной альтернативой для ведения кладки в Одессе оказался местный известняк-ракушечник, залегающий мощным пластом прямо под застройкой.

Его достоинства привлекали большинство застройщиков и владельцев участков – мещан, военных, купцов, имевших более скромные возможности нежели столичная знать. Городовому архитектору Ф. Фраполли удалось творчески переосмыслить господствовавшие в то время каноны классицизма для местных условий, найти соответствующие материалу строительные приёмы. Положив в основу так называемый тосканский ордер, упростив его до выразительного лаконизма, архитектор добился поразительной соразмерности объемов зданий, ритмичности композиции, радостного и приподнятого облика даже самых простых построек.

Все эти приёмы Ф. Фраполли использовал во время разработки проектов застройки площади Греческого рынка, совместившей торгово-складские и жилые функции в зданиях типа «торговых рядов». В них за колоннами первого этажа размещались лавки, связанные внутренними лестницами с жилой зоной второго этажа. Именно таким был «дом с колоннами», располагавшийся до недавнего времени на Греческой площади, 6 (1810-е гг.). Двухэтажное здание с большими, чем в классических образцах интерколумниями, колоннами, покоящимися на высоких пьедесталах, упрощённый антаблемент – всё это, очевидно диктовалось требованиями экономии – имело нарядный облик. К сожалению, в процессе реконструкции площади эту уникальную постройку, внесенную в реестр памятников архитектуры, снесли «по ветхости» и заменили… новым трёхэтажным зданием, нависающим над неудачной имитацией колоннады. Подобная этой модели застройка окружала и площадь Нового рынка (1812-1819), перестроенная в конце 1830-х – начале 1840-х годов архитекторами Ф.К. Боффо и И.С. Козловым (сохранились лавки по ул. Торговой, 19, 33 и 37).

План здания Преображенского кафедрального собора, размещённого на Соборной площади (первоначально церкви Св. Николая, упоминавшейся в очерке о В.В. Ванрезанте) был разработан при участии Ф. Фраполли. В окончательном варианте проект был увязан с официально предписывавшимся «образцовым» фасадом из альбома, составленного архитекторами Ж. Тома-де-Томоном и А.Д. Захаровым. По литографии 1815 года можно установить чрезвычайное сходство архитектуры собора с излюбленными «академическими» мотивами этих зодчих. Строительство было завершено в 1808 году, а во второй половине XIX века собор подвергся ряду перестроек, исказивших его первоначально строгий вид. В 1804-1808 годах, в аналогичных собору, классических формах Ф. Фраполли построил для греческой общины города церковь Святой Троицы по улице Екатерининской, 55. Она заменила наспех возведенное в 1795-1797 годах деревянное здание. Особый интерес в этом ряду построек также представляет комплекс зданий городского госпиталя (Городская клиническая больница №5), расположившийся над крутым Херсонским спуском. Проект комплекса – одна из замечательных работ Томона. Первоначальная постановка его представлялась автору у воды – вероятно, по аналогии с его Петербургской биржей. К сожалению, первоначальный проект, привязанный Ф. Фраполли к местным условиям, был реализован лишь частично, а именно – его центральная часть с главным входом под монументальным тосканским портиком. Строительство этого корпуса было закончено в 1806 году. Вследствие быстрого роста города уже в 1827 году возникла необходимость в дальнейшем расширении госпиталя. Однако, это строительство, по неизвестным нам причинам, проводилось уже не по проекту Томона, а по разработкам архитектора Д. Фраполли.

Об энергичной и загадочной личности Ф. Фраполли известно немного. Сохранились сведения о том, что он посещал массонскую ложу. Слава же покорителя женских сердец рождала о нём множество достаточно нелепых легенд. Одна из них указывает виновником гибели архитектора некоего местного ревнивца. По официальной версии всё представляется гораздо проще – газета «Одесский вестник» сообщала, что архитектор был ограблен и убит в собственном доме. Благополучнее сложилась судьба его брата – Джованни, окрещённого в Одессе на русский манер Иваном Михайловичем (умер в 1826 г.). Он строил жилые дома, проектировал различные другие постройки и сооружения, такие как, например, колокольню Преображенского собора (1826) и заставы внутренней таможни (1823). Экономическое оживление, охватившее Одессу в начале 1820-х годов, вслед за введением порто-франко, дало возможность Д. Фраполли проявить в полной мере свои возможности. Он пользовался большим авторитетом у городских властей, а проекты его – повышенным спросом у заказчиков. В среднем в течении года Д. Фраполли представлял в Строительный Комитет до 10-15 проектов зданий, параллельно осуществляя авторский надзор за таким-же количеством строящихся. Среди наиболее характерных для зодчего построек можно назвать простые, но наделённые гармоничными экстерьерами и рациональные по сути дома по улице Бунина (Полицейской), 24 и Греческой, 34; Пушкинской (Итальянской), 75 и Канатной, 51. Все они построены в середине 1820-х годов и подверглись позднее перестройкам. Было множество других, снесённых или изменённых до неузнаваемости, но хранящих дух своего времени – времени юношества Одессы.
Валентин Пилявский  «Зодчие Одессы»

Летом 1988 года в Одессе побывали американские участники Круиза мира. Как сообщала 2 июня газета «Вечерняя Одесса», один из них, Джон Билл из штата Алабама, едва ступив на одесскую землю, начал встревоженно спрашивать: сохранилась ли в Одессе Потемкинская лестница? Увидит ли он ее? «Ровно через час»,— успокоили Джона. «Это самое важное!» — воскликнул он. Оказалось, что три дня назад по национальному каналу телевидения Джон Билл с огромным интересом посмотрел фильм «Броненосец «Потемкин».

Ее прославил в своем фильме Сергей Эйзенштейн, весной 1919 года на ее площадках ставил спектакли местный Камерный театр, а на агитационных плакатах времен Великой Отечественной войны она олицетворяла Одессу…

«Удивительна Потемкинская лестница, — утверждает современный писатель Александр Воинов в повести «Комендантский час», — когда поднимаешься по ее широким каменным ступеням, кажется, что она устремлена прямо в небо. И от этого чувства нельзя отделаться, сколько бы раз ты по ней ни поднимался. И еще она напоминает о детстве и о первом свидании. А когда ты стоишь на верхней площадке… и перед тобой морская даль в сиреневой дымке, — тогда приходят думы…». Похоже, это одно из самых лирических описаний лестницы, история которой уходит в далекое прошлое.

На заре Одессы море подходило почти к самому обрыву будущего Приморского бульвара и лишь потом его «оттеснили» Приморская улица (она ныне носит имя связанного с основанием города А. В. Суворова) да портовые сооружения. И спускались тогда к морю здесь так, как о том написал А. С. Пушкин в отрывке из «Путешествия Онегина»:

…С крутого берега сбегая, Уж к морю отправляюсь я.

В свободной рубахе, красной турецкой феске или, сообразно погоде, закутанный в темный широкий плащ, зажав в руке черную железную трость, сработанную из ружейного ствола неведомым мастером, он останавливался над обрывом, и утренний ветер играл его уже потемневшими волосами. Спустя столетие Эдуард Багрицкий в стихотворении «Одесса» представит, как

Здесь он стоял…

Здесь рвался плащ широкий.

Здесь Байрона он нараспев читал…

Уже после отъезда Пушкина из Одессы на склоне появились деревянные лестницы, а в 1841 году по проекту архитектора Ф. К. Боффо «на том месте, где была тропинка, — как утверждал одесский старожил Михаил Дерибас, — воздвигнута грандиозная лестница»1. Газета «Одесский вестник»» в одной из своих заметок писала, что лестница со своими сквозными аркадами станет украшением прибрежной части города.

Под стать архитектурному совершенству и конструкция лестницы, разработанная инженером Уптоном. Это — гигантский, сложенный из местного известняка клин, покоящийся на деревянных сваях и «прорезанный» тремя продольными и девятью поперечными сводчатыми коридорами или галереями, образующими на своих пересечениях массивные столбы. Они и поддерживают собственно лестницу: наклонную плоскость с уложенными поверх нее ступенями. А сквозные поперечные галереи и образовали на боковых стенках лестницы аркады, о которых писала газета.

Такой увидел ее в 1843 году польский писатель Юзеф Крашевский и назвал «одним из лучших памятников, которых только имеет Одесса» 2. Вполедствии терассирование склонов «замаскировало» конструкцию лестницы, и со стороны эскалатора она кажется уложенной по пологому склону, будто «широкое расстеленное полотнище», как отметил украинский писатель Иван Нечуй-Левицкий3.

Литераторы, описывая лестницу, словно соревновались в подборе эпитетов: Николай Гарин назвал ее в романе «Гимназисты» громадной; Александр Грин в рассказе «Случайный доход» — знаменитой; Жюль Верн, заочно, правда, в романе «Упрямец Кербабан» — монументальной, автор всеизвест-ного «Рыжика» А. Свирский — колоссальной… Подробно поведал о ней в письме из Одессы драматург А. Н. Островский: «С бульвара к морю ведет единственная в своем роде лестница, она разделена на 10 уступов (маршей. — Р. А.) по 20 ступенек каждый. Кажется, 200 ступеней, а входишь легко»4. Этот эффект достигался за счет оптимального угла наклона лестницы и количества площадок, позволяющих пешеходу передохнуть. Репортажная точность описания, сделанного А. Н. Островским, сегодня может вызвать сомнение лишь в количестве ступеней, но сначала их действительно было 200, и лестница спускалась чуть ли не к самому морю. Засвидетельствовал это, в частности, поэт Яков Полонский, чья «Песня цыганки» еще и сегодня нет-нет да и вспыхнет гитарным перезвоном: «Мой костер в тумане светит…». Описывая Одессу в романе «Дешевый город», он отметил, что «Одесса опускала в синие волны нижние ступеньки своей колоссальной лестницы»5. Позже, при планировке Приморской улицы, восемь ступеней засыпали, и они, как утверждают старожилы, и поныне покоятся в глубине проезжей части.

Через семь лет после А. Н. Островского «репортаж» с лестницы продолжит в романе «Простаки за границей» посетивший Одессу Марк Твен. «…Вниз к гавани спускается гигантская каменная лестница — в ней двести ступеней, каждая пятидесяти футов длиной, и через каждые двадцать ступеней — просторная площадка, — сообщает он и заключает: — Это великолепная лестница». Называя ее гигантской, Марк Твен подчеркивал размеры лестницы, но, что интересно, она много лет так и называлась — Гигантская лестница на Приморском бульваре. А потом время внесло свои коррективы…

Вечером 14 июня 1905 года броненосец «Потемкин» под красным флагом революции отдал якорь на Одесском рейде. Наутро, когда матросы перевезли на Платоновский мол тело убитого офицером одного из организаторов восстания Григория Вакуленчука, в порт по улицам, спускам, лестницам хлынули одесситы. Был среди них молодой критик и журналист Корней Чуковский, впоследствии известный писатель. По его словам, уже в середине дня 15 июня верхнюю площадку лестницы перекрыли казаки, а вечером «лестница сплошь занята казаками и в гавань уже не пройти». «Позже я узнал, — объяснял К. Чуковский в очерке «1905 год, июнь», — что власти с идиотским усердием попытались закупорить все входы и выходы к морю». Действительно, устроив вакханалию в порту — поджоги пакгаузов, пьяное бесчинство черносотенцев, провокаторов и уголовного элемента, власти в то же время препятствовали рабочим прорваться в порт. При этом, как свидетельствуют документы, «войска открыли ружейную стрельбу», но было ли это, в частности, на лестнице, не известно…6.

Но когда через два десятилетия Сергей Эйзенштейн снимал в Одессе свой фильм, он «сконцентрировал» в сценах на лестнице происходившее в разных частях города и создал обобщенную картину тупого насилия и безнадежного человеческого отчаяния. «Ребенок совсем маленький, лет восьми. Его судьба на лестнице такая: он с матерью вглядывался в далекий броненосец, и вдруг пришли солдаты-каратели, — пересказывал эту сцену писатель литературовед Виктор Шкловский, — побежали люди, люди начали прятаться за камнями уступов, бежать по ступенькам»7.

Вскоре после выхода фильма поэт Николай Асеев в очерке «Как снимался фильм «Броненосец «Потемкин» прозорливо утверждал, что «одесская лестница… не забудется зрителями»8. Детская колясочка, пущенная по лестнице ассистентами великого режиссера, прокатилась» по экранам всего мира, а ставшая широко известной лестница начала называться Потемкинской. И литераторы, которые писали о ней, нередко уже отталкивались от событий, изображенных в фильме. Скажем, украинский поэт Иван Кулик в романе в стихах «Софіївка» писал про «кам’яний каскад — широкі сходи, що їх багрила наша кров…».

История и кинематограф навсегда связали Гигантскую лестницу с мятежным броненосцем «Потемкин».

Р. Александров  «Прогулка по литературной Одессе»